От 12-тысячелетней памяти земли до COP31: история великой ответственности человечества
Автор: д-р Нурфер ТЕРДЖАН
Когда мы читаем историю человечества лишь как историю царей, войн, завоеваний и империй, мы упускаем из виду значительную часть подлинной истории цивилизации. Ведь одна из самых долговечных революций в истории произошла не во дворце, не на поле битвы и не на парламентской трибуне, а в поле — и никто о ней не узнал.
Человек наклонился. Опустил в землю зерно, лежавшее на ладони. И стал ждать.
Быть может, цивилизация началась именно в этом ожидании. Человек впервые думал не только о сегодняшнем голоде, но и о возможности завтрашнего дня. Доверить зерно тёмной земле, вместо того чтобы тут же его съесть, значило отказаться от несомненной сегодняшней пользы ради неопределённого завтрашнего изобилия. В землю было опущено не только пшеничное зерно. В неё было опущено доверие к будущему.
Поэтому путь пшеницы длиной примерно в 12 тысяч лет — это, по сути, путь самого человечества: безмолвный свидетель великого превращения, ведущего от кочевья к оседлости, от собирательства к производству, от стремления выжить в одиночку к общему столу… Не случайно слово «культура» в западных языках происходит от латинского глагола colere, то есть «возделывать землю и заботливо ухаживать». Человеческая культура в буквальном смысле слова вышла из поля.
Возделывая землю, человек одомашнил не только пшеницу; он одомашнил и время. Он научился считать времена года, читать небо, сеять, ждать, собирать урожай и хранить его. Затем он создал амбар, календарь, собственность, разделение труда, ритуал и стол. Общий ритм, который Дюркгейм считал источником общественной солидарности, быть может, впервые был услышан именно в ритме поля. Вот почему в пшеничном зерне заключена не только пища. В нём заключена память.
Первая великая истина, которой учит пшеница, такова: если зерно хочет умножиться, оно прежде должно войти во тьму земли. Оставшись на поверхности, оно лишь одно зерно — существо, довольствующееся собой, но собой же и исчерпывающееся. Упав в землю, оно трескается, теряет свою форму и именно там, где, как нам кажется, оно погибло, превращается в иную жизнь.
Вполне возможно, что мысль о смерти и возрождении человечество узнало не только от неба, но и от земли. Человек закопал семя, подождал и увидел, что закопанное вернулось. Для человека, который той же земле вверял и своих умерших, это зрелище было больше чем утешением: всякий видимый конец мог оказаться оболочкой невидимого начала. Умолкающая и вновь зеленеющая природа в сказании о Деметре и Персефоне; сжатый колос, который показывали в высший момент Элевсинских мистерий, — всё это следы той древней интуиции. Глубочайшей тайной античного мира была самая обыденная правда поля: не всякое исчезновение есть уничтожение; иные исчезновения — начало преображения.
Одно из самых сильных повествований о пшенице в священных текстах встречается в истории Иосифа (Юсуфа): семь полных колосьев и семь иссохших колосьев; изобилие и голод… Но это повествование — не просто пример древнего сельскохозяйственного планирования. В нём скрыт великий принцип цивилизации: уметь думать о голоде во времена изобилия.
Иосиф советует оставлять собранную пшеницу в колосе; он хочет, чтобы зерно хранилось в своей естественной защите. Это не просто способ хранения, а мудрость, которая говорит: изобилие невозможно сберечь без предусмотрительности. Ведь изобилие, если им неправильно распоряжаться, может подготовить следующий голод. Иосиф превращает сон в институциональный порядок, а предвидение — в общественную ответственность.
Именно эту мораль нам предстоит заново усвоить перед лицом климатического кризиса: уметь думать о жажде, пока течёт вода; о том, что земля может истощиться, пока она ещё даёт урожай; о пожаре, пока лес ещё стоит; о чужом голоде, пока наш стол полон; о праве будущих поколений, пока бедствие ещё не наступило. Цивилизация — это не только способность производить; это воля сберечь то, что имеешь, ради будущего.
Спустя столетия тот же образ возникает на пороге одного из величайших произведений мировой литературы. Достоевский помещает у входа в «Братьев Карамазовых» пшеничное зерно из Евангелия от Иоанна: зерно, которое не упало в землю и не преобразилось, остаётся одно; то же, что способно отречься от себя, приносит много плода. Вопрос романа не в безупречности человека, а в его способности преображаться. Мысль, которую Зосима оставляет Алёше, — о том, что «всякий человек за всех и за всё виноват», — переносит мораль пшеницы в человеческие отношения. Человек отвечает не только за себя, но и за то, как он проходит мимо чужой боли.
Сегодня пределы этой ответственности ещё шире. «Чужая боль» включает и боль людей, лиц которых мы никогда не увидим, ещё не родившихся детей и всех живых существ, не способных подать голос. Подобно тому как упавшее в землю зерно даёт жизнь колосьям, которые придут после него, мораль человека превращается в цивилизацию в той мере, в какой она способна выйти за пределы его собственной жизни.
Анатолия видела в пшенице не просто сельскохозяйственную культуру. Она сделала её первым звеном длинной цепи смыслов: превратила пшеницу в хлеб, хлеб — в дар, дар — в благодарность, благодарность — в стол, а стол — в умение делиться. Эта цепь — история о том, как вещество может стать ценностью, ценность — моралью, а мораль — общественной связью.
Поэтому упавший на землю хлеб поднимают, целуют и кладут куда-нибудь повыше. Ведь хлеб — это уже не просто мука, вода и огонь. За ним стоят земля, дождь, мозолистая рука земледельца, мельничный жёрнов, огонь печи, материнский стол, право соседа и тысячелетняя память. Не случайно турецкое выражение «право соли и хлеба» обозначает нравственный долг, а «хлебные ворота» — название заработка, средств к существованию. И корень слова companion, означающего в западных языках «спутник», восходит к человеку, «делящему хлеб».
Предание, которое рассказывают о Юнусе Эмре, ставит перед человеком две потребности: пшеницу, насыщающую тело, и дыхание-благословение («нефес»), которое развивает и расширяет душу. Быть может, сегодня нам следует читать их не как противоположности, а как взаимодополняющие начала. Ведь человеку нужны и хлеб, и смысл. Без хлеба он жить не может; оставшись же без смысла, он забывает, зачем живёт. Кризис нашей эпохи — это кризис производственного уклада, оторвавшего хлеб от смысла: следствие мышления, для которого изобилие — не дар, а всего лишь товар, а земля — не память, а всего лишь ресурс.
В анатолийской мудрости колос — это ещё и этика знания. Пустой колос стоит прямо; наполняясь, он склоняется. Так и человек, по-настоящему узнавая и созревая, должен уметь чуть ниже склонять голову. Подлинное знание рождает не превосходство, а ответственность. Склонившийся колос — это человек, несущий тяжесть знания.
В литературе республиканского периода смысл пшеницы вновь расширяется. Теперь она не только метафизический символ; она — пот труда, земледелец и Анатолия. В мире Яшара Кемаля земля — не декорация, а живое существо, которое говорит с человеком и свидетельствует о несправедливости. У Назыма Хикмета хлеб — язык общего труда, который должен быть разделён по справедливости. Ветер, гуляющий по пшеничным полям Джахита Кюлеби, — это голос самой родины. У Сезаи Каракоча колос вновь поднимается к метафизике; логика зерна, упавшего в землю, превращается в возможность возрождения цивилизации.
Так колос соединяет на одной линии труд и молитву, тело и душу, землю и небо. На протяжении целого столетия его пишут как ответ на вопросы: «Чей труд, чьё право, чья надежда?»
Прошли тысячи лет. Человек построил сёла, города и империи; создал паровую машину, добыл нефть, расщепил атом, вышел в космос, развил цифровой мир и искусственный интеллект. Но и спустя 12 тысяч лет один из главных вопросов, стоящих перед нами, всё тот же: сколько ещё земля сможет нам дать?
Прогресс не избавил человека от зависимости от земли; он лишь сделал эту связь невидимой. Современный горожанин может не знать, с какого поля пришёл его хлеб. Но когда поле высохнет, незнание его не защитит. Как в цикле «умрана» у Ибн Хальдуна, когда благополучие заставляет забыть условия, которые его породили, открывается дверь к распаду.
От земли до COP31: цивилизационный отчёт перед собой
Поэтому то, что мир соберётся в Анталье на COP31, не следует рассматривать лишь как дипломатическую встречу по климату. Эта встреча — возможность заново прочесть древний договор, заключённый человечеством с землёй. К тому же то, что это прочтение состоится на северной дуге Плодородного полумесяца, где была одомашнена пшеница, неподалёку от Гёбеклитепе и Караджадага, — одна из поразительных симметрий истории: край, где семя впервые упало в землю, станет местом, где будут говорить о будущем семени.
Ведь климатический кризис — это история не только количества углерода в атмосфере, но и определённой модели цивилизации. Сколько мы производим? Сколько потребляем? Сколько выбрасываем? Сколько берём у земли и сколько из взятого способны вернуть?
Быть может, мы с самого начала неверно ставим вопрос: «Сколько ещё ресурсов может дать нам Земля?» Такой вопрос считает Землю складом, а человека — обладателем безграничных притязаний. Между тем настоящий вопрос таков: сколько ещё, по нашему мнению, мы вправе требовать от Земли? Прежде чем стать вопросом технологии, это вопрос морали и меры. Софросюне Древней Греции, умеренность («итидаль») исламской этики и анатолийское довольство малым («канаат») говорят одну и ту же истину: тому, кто не знает, что такое «достаточно», ничего не будет достаточно.
Семь колосьев Иосифа и сегодня, вновь в самой сердцевине жизни, сохраняют своё место. Сегодняшняя вода — это вода завтрашнего дня. Сегодняшнее семя — это завтрашняя продовольственная безопасность. Сегодняшняя земля — это земля ещё не родившихся детей. Поэтому устойчивое развитие — не просто техническое понятие; это мораль, позволяющая уже сегодня передать по праву принадлежащее тем, кто ещё не пришёл в этот мир.
Именно об этом говорит принцип ответственности, предложенный Хансом Йонасом для эпохи технологий: мы должны поступать так, чтобы последствия наших действий были совместимы с продолжением подлинно человеческой жизни на Земле. Могущество современного человека простирается до людей, лиц которых он никогда не увидит. Мы можем сегодня израсходовать их воду, сегодня отравить их землю, сегодня изменить их климат. Они же не могут ни помешать тому, что с ними делают, ни защититься от нас. Это отношение, в котором у одной стороны вся власть, а у другой нет никакого голоса, — величайшее незримое нравственное испытание нашей эпохи.
Именно здесь «Путешествие пшеницы в цивилизации» перестаёт быть романтической тоской по прошлому и превращается в обращённое в будущее цивилизационное предложение: Один колос, один стол, одна цивилизация. Ибо колос говорит о земле, стол — об умении делиться, а цивилизация — о морали, связывающей одно с другим.
Память, простирающаяся от Гёбеклитепе до Плодородного полумесяца, от древних злаков Анатолии до сельджукских мотивов колоса, от деревенских мельниц до каменных печей, от бабушкиных заквасок до современной гастрономии, обязана встретиться с климатической ответственностью. Как напоминал Морис Хальбвакс, память обществ живёт в предметах, местах и практиках. Закваска, мельничный жёрнов, тандыр или гумно — это не просто старые предметы; это носители определённого способа знания.
И древние злаки — от сиеза (однозернянки) до каракылчыка — это не только вкус прошлого. Эти сорта, тысячелетиями приспосабливавшиеся к земле, климату и засухам Анатолии, — живой архив биологического разнообразия, местного знания и памяти земледельцев. Перед лицом хрупкости унифицированного сельского хозяйства знание об устойчивости, которое несут древние семена, в высшей степени актуально. Чтобы накрыть стол будущего, нам нужно вновь взглянуть на поле прошлого.
Здесь желтизна колоса встречается с синевой Анатолии. Пшеница — цвет земли; синий — цвет неба и воды. Одно не может жить без другого. Синий — это ещё и общий цвет планеты. Он не знает границ; небо одной страны не отделено от неба другой стенами. Воздух, загрязнённый в одном месте, не проходит паспортный контроль. Климат, изменившийся в одном месте, непременно постучится в двери других краёв.
Гаррет Хардин описал трагедию общин как истощение ресурса, которым пользуются все, но за который никто не берёт на себя ответственность. Элинор Остром же показала иную возможность: существуют сообщества, которые веками умеют сохранять общую воду, пастбища и леса благодаря доверию, взаимности и общим правилам. Анатолийские порядки поочерёдного орошения, имедже (коллективная взаимопомощь) и пастбищное право — местные примеры этой коллективной мудрости. Небо — величайшее общее достояние человечества. Климатический кризис вновь говорит нам самую древнюю из забытых нами истин: Мы под одним небом.
В залах COP31 будут говорить об энергетической политике, углеродных рынках, финансировании, выбросах, технологиях и моделях перехода. Разумеется, об этом нужно говорить. Ведь намерение, не ставшее институтом, остаётся перед лицом истории лишь пожеланием. Но посреди всех этих больших понятий я хочу положить крошечное пшеничное зерно. У этого зерна есть для человечества очень древнее слово: бери у меня лишь столько, сколько тебе нужно. Вновь опусти меня в землю. Научись ждать. Умножай. Делись. И не забывай того, кто придёт после тебя.
В голодные дни блокады Ленинграда учёные Вавиловского института охраняли одну из крупнейших в мире коллекций семян. Под рукой у них были тонны семян зерновых, риса и картофеля. Некоторые из них умерли от голода, отказавшись есть эти семена. Потому что знали: они берегут не обед, а будущее. Это было одно из самых потрясающих повторений выбора, сделанного первым земледельцем 12 тысяч лет назад: отказаться от утоления сегодняшнего голода ради завтрашнего изобилия.
Суть истины, которую отчёты об устойчивом развитии излагают на тысячах страниц, быть может, сводится к этому: съешь всё семя — завтра останешься голодным; оставишь часть в земле — начнётся будущее. Это и древнейший урок экономики для человечества, и древнейший урок морали. Ойкос, лежащий в корне слова «экономика», означает «дом». Экономика, пожирающая дом, предаёт собственный смысл.
Так чем же мы теперь будем измерять развитость цивилизации? Произведённой ею сталью, потреблённой энергией, возведёнными небоскрёбами и имеющимися у неё технологиями? Или качеством земли, воды, воздуха и жизни, которые она оставляет тем, кто придёт после неё? Подлинная цивилизация — это не только производить больше, но и знать, когда сказать «довольно».
Если знание не ведёт человека и общество к совершенству, то город, как бы богат он ни был, не добродетелен. Таков и главный вопрос сегодняшнего дня: в какого человека превращает нас то, что мы знаем? Мы знаем науку о климате, знаем о засухе, об утрате экосистем и о том, что ресурсы не безграничны. Ни одна эпоха не видела собственного будущего в столь ясных данных, как наша. Значит, дело уже не в том, чтобы знать, а в том, чтобы взять на себя ответственность за то, что мы знаем.
Ибо цивилизация начинается не с того, что человек знает, а с того, во что он превращает своё знание.
Когда-то один человек наклонился к земле и опустил в неё зерно, лежавшее на ладони. Пошёл дождь, взошло солнце, семя треснуло; оно стало ростком, колосом и сотнями зёрен. Потом пришли хлеб, стол, село, город и цивилизация.
Теперь человечество вновь стоит на краю того же поля. Но на этот раз у нас на ладони не просто семя, а планета. А перед нами — тот же выбор: израсходовать то, что у нас есть, или оставить часть будущему?
Пшеничное зерно, упавшее в землю, тысячи лет говорит одно и то же: жизнь продолжается не обладанием, а умением передать. Мы не владельцы земли, воды и семени; мы их временные хранители. В конце концов нас спросят не о том, насколько мы выросли, а о том, что мы сберегли, пока росли; не о том, сколько мы произвели, а о том, что мы израсходовали, производя; не о том, насколько мы разбогатели, а о том, что мы отняли у будущего, богатея.
И, быть может, все притязания человечества на цивилизованность будут испытаны тем, как оно обойдётся с крошечным пшеничным зерном на своей ладони.
Ибо порой вся история цивилизации начинается там, где склоняется колос.
Нурфер Терджан
Заметки в синеве ветреного города
https://www.5gvirusnews.com/yazarlar/medeniyet-bir-bugday-tanesiyle-basladi-h1963.html
Перевод с турецкого оригинала.