Хартленд 2.0 / Почему Китай, Россия, Иран и Северная Корея стали частью одного геополитического уравнения? ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ
Автор: д-р Нурфер ТЕРДЖАН
Одно из самых стойких заблуждений международной политики — полагать, что государства объединяются прежде всего вокруг общих убеждений. Между тем мерило, которое полтора века назад сформулировал в Палате общин лорд Пальмерстон, сохраняет силу и сегодня: у государств нет ни вечных друзей, ни вечных врагов; вечны и постоянны лишь их интересы.1 Первый ключ к прочтению новой геополитической архитектуры двадцать первого века находится именно здесь. Ведь пока мы не осмыслим открывающуюся перед нами картину не как «союз ценностей», а как «выстраивание интересов», мы будем постоянно рисковать тем, что помещаем происходящее в неверные категории.
В том же направлении указывает и основной вывод, выделяющийся в работе Майкла Бекли и Хэла Брэндса Danger Zone и в последовавшей за ней литературе: Китай, Россия, Иран и Северная Корея не создали идеологического блока в классическом смысле.2 У этих четырёх государств нет общего мировоззрения, общей модели развития или общей политической грамматики, которые удерживали бы их вместе. То, что ставит их рядом, конкретнее и холоднее: желание изменить существующее распределение сил и общее недовольство ограничениями, которые навязывает порядок, возглавляемый Америкой. Не случайно и понятие «ось потрясений» (axis of upheaval), созданное для этой четвёрки в западной стратегической литературе, описывает именно этот разделяемый ревизионистский импульс; не общую утопию, а общее недовольство.3
Это различие — не маловажный нюанс. Ведь перед нами нет ни нового Варшавского договора, ни нового Коминтерна. Нет ни централизованной командной иерархии, ни обязывающего «зонтика» безопасности, ни доктрины, управляемой из одной столицы. Вместо этого есть гибкая, но функциональная стратегическая сеть, образованная государствами с разной исторической памятью, разными политическими режимами и региональными приоритетами, которые зачастую противоречат друг другу. Рыхлость этой сети — в той же мере источник её прочности, что и её слабость: поскольку общей идеологии нет, она и не распадается по идеологическим трещинам; пока каждый участник видит собственный интерес, сотрудничество воспроизводит само себя.
В центре тяжести этой сети стоит Китай. Однако центральность здесь не только географическая, но и функциональная. Классическая концепция Хартленда, сформулированная Хэлфордом Маккиндером столетие назад, утверждала, что сила, господствующая над внутренними районами Евразии, будет владеть Мировым островом, а оттуда — и миром.4 В двадцать первом веке этот тезис не утратил силу полностью; но он сменил оболочку. Сегодняшний Хартленд — это не просто массив суши, а многослойное поле силы, сотканное из производственных мощностей, накопленного капитала, цепочек поставок и технологических стандартов. Сухопутные связи, морская мощь и цифровая инфраструктура теперь вводятся в действие вместе, как три отдельных вектора одной и той же стратегической цели. Именно это и подразумевается под «Хартлендом 2.0»: концентрация силы, в которой география переплетается с экономикой, а экономика — с технологией.
Главное, что помещает Пекин в центр этого уравнения, — не сама по себе его величина, а то, что он выполняет функцию множителя, повышающего потенциал остальных ревизионистских игроков. Россия кладёт на стол свой военный опыт, военную доктрину, испытанную на широкой линии фронта, и энергетические ресурсы. Иран с помощью сетей прокси и способности к асимметричной войне создаёт на Ближнем Востоке региональную силу изматывающего давления. Северная Корея благодаря ядерному сдерживанию и непредсказуемости обладает способностью порождать кризисы и рассеивать внимание противника. Китай же своей промышленностью, финансами, передовыми технологиями и производственной инфраструктурой образует экономический хребет этой оси. Свидетельства с мест делают эту взаимозависимость осязаемой: связь, возникшая между китайскими технологиями двойного назначения и производственными мощностями и потребностями российской военной экономики, или решающая роль, которую играют на современном поле боя беспилотные летательные аппараты иранского происхождения, показывают, что это сотрудничество приобретает не только дипломатический, но и всё более оперативный характер.
Однако читать эту картину как сугубо военное выстраивание значило бы упустить самое важное измерение. Отличительная черта нового Хартленда состоит в том, что экономическую и технологическую интеграцию можно направить в ту же стратегическую сторону, что и военный потенциал. Поэтому расценивать инициативу «Пояс и путь», объявленную Китаем в 2013 году, лишь как цепочку инфраструктурных инвестиций недостаточно.5 Инициатива нацелена на то, чтобы, строя во внутренних районах Евразии альтернативные транспортные и энергетические коридоры, укрепить сухопутные связи и тем самым уменьшить зависимость от морских путей. Короче говоря, это тезис Маккиндера о сухопутной мощи, переписанный логистическими и финансовыми инструментами.
Та же логика работает и на море. Гигантские вложения Китая в свой военно-морской флот направлены не только на оборону побережья, как долгое время предполагалось. Цель — выйти за пределы Первой цепи островов, понятия, унаследованного от жаргона холодной войны, сместить баланс сил в западной части Тихого океана в свою пользу и усилить давление на морской пояс, который Николас Спайкмен определял как «Окраинный пояс» (Rimland).6 Здесь мы видим, как две классические геополитические школы — сухопутная традиция Маккиндера и морская традиция Спайкмена — встречаются в одной стратегии. Китай пытается вывести эти два подхода, исторически подававшиеся как альтернативы друг другу, из разряда вопроса выбора и превратить их в программу, осуществимую одновременно.
Третий и, возможно, самый новый фронт — цифровое пространство. «Цифровой шёлковый путь», рамки которого были очерчены в 2015 году, призван соткать долгосрочную сферу стратегического влияния через телекоммуникационную инфраструктуру, подводные кабели, центры обработки данных, системы наблюдения и платформы цифровых платежей.7 Именно в этой точке граница между геополитикой и технологией стирается. Оптоволоконный кабель теперь не просто средство связи, а стратегический коридор; центр обработки данных — критическая инфраструктура; платёжная же система — напрямую вопрос национальной безопасности. В эпоху, когда сила, задающая стандарты, задаёт и правила игры, установление технических норм само по себе превращается в форму суверенитета.
В этих рамках геостратегическое положение Восточного Туркестана (Синьцзяна) выделяется как отдельная тема. Для Китая регион — не только внутренняя административная единица, но и критически важный узел, открывающий выход в Центральную Азию в сухопутных связях маршрута «Пояса и пути». Вместе с тем регион задокументирован и как пространство, где на практике была испытана высокотехнологичная архитектура слежки; доклады правозащитных организаций обращают внимание на характер созданного здесь потенциала массового сбора данных и наблюдения.8 Социологическое измерение этого потенциала нельзя упускать из виду: речь идёт не просто о технологии безопасности, а о превращении авторитарных моделей управления в шаблон, пригодный для экспорта. То есть вопрос, выходя за пределы одного региона, касается того, как в цифровую эпоху устанавливается и как поддерживается власть.
Всё это ведёт нас к одному выводу: геополитику больше нельзя читать только по картам. Не видимые на карте энергетические линии, потоки данных, системы финансового клиринга и технологические стандарты — предмет стратегического соперничества не в меньшей мере, чем границы и проливы. Физическая география классической геополитики уступает место гибридной географии, в которой переплетаются физические и цифровые слои.
Однако впечатляющий облик Хартленда 2.0 — не гарантия непрерывного подъёма. Напротив, у этой оси есть и свои пределы. Альянс Окраинного пояса, возглавляемый Америкой, по-прежнему обладает значительными преимуществами с точки зрения размера экономики, производства передовых технологий, глубоких рынков капитала, резервной валюты и безопасности энергоснабжения. К тому же дефицит доверия внутри самой ревизионистской оси, местами сталкивающиеся интересы и асимметричные зависимости указывают и на хрупкость «оси потрясений».9 Следовательно, вопрос слишком многослоен, чтобы его можно было свести к вопросу «кто сильнее?».
Главный вопрос таков: кто сумеет превратить имеющуюся у него силу в более последовательную и более скоординированную стратегию? Ибо в международной политике превосходство определяется не только количеством ресурсов, но и способностью эти ресурсы выстроить и согласовать. Разрозненное превосходство нередко проигрывает хорошо скоординированной слабости. Направление двадцать первого века будет определять не только подъём Хартленда, но в той же мере и ответ, который даст на этот подъём Римленд.
Вот почему наш фокус теперь должен сместиться — или быть осмыслен в этом направлении — от центра Евразии к морскому поясу, то есть к Окраинному поясу. Ведь большую геополитическую борьбу нельзя объяснить одним лишь пониманием поднимающихся игроков; с тем же вниманием нужно разобрать и равновесие, которое выстраивается — или не может быть выстроено — против них.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Высказывание приписывается лорду Пальмерстону (Генри Джону Темплу), министру иностранных дел, а впоследствии премьер-министру Великобритании. Его слова из речи, произнесённой в Палате общин 1 марта 1848 года, обычно передают так: «У нас нет вечных союзников и постоянных врагов. Вечны и постоянны наши интересы.» Это выражение стало в реалистической традиции классическим афоризмом, объясняющим поведение государств на основе интереса.
2. Майкл Бекли и Хэл Брэндс подчёркивают, что четвёрка образует не идеологическое единство, а «коалицию интересов», нацеленную на изменение статус-кво. Основной довод здесь состоит в том, что этих игроков удерживает вместе не общее представление о будущем, а общее возражение против существующего порядка.
3. Понятие «ось потрясений» (axis of upheaval) получило широкое распространение благодаря Андреа Кендалл-Тейлор и Ричарду Фонтейну в журнале Foreign Affairs (2024). Понятие определяет четвёрку Китай — Россия — Иран — Северная Корея (в некоторых аналитических работах её обозначают аббревиатурой «CRINK») не как формальный союз, а как гибкую коалицию недовольных, выстроившихся в направлении расшатывания порядка.
4. Хэлфорд Дж. Маккиндер разработал тезис о Хартленде в статье «Географическая ось истории» (1904) и в книге Democratic Ideals and Reality (1919). Его знаменитая формула такова: «Кто правит Восточной Европой, тот владеет Хартлендом; кто правит Хартлендом, тот владеет Мировым островом; кто правит Мировым островом, тот владеет миром.» В тексте обсуждается версия этого тезиса, «сменившая оболочку» в цифровую эпоху.
5. Инициатива «Пояс и путь» (Belt and Road Initiative) была объявлена в 2013 году председателем КНР Си Цзиньпином. «Пояс» обозначает сухопутные экономические коридоры, а «Путь» — морской шёлковый путь.
6. Понятие «Окраинный пояс» (Rimland) принадлежит Николасу Дж. Спайкмену; оно сформулировано в его труде The Geography of the Peace (1944). Перевернув Маккиндера, Спайкмен утверждал, что подлинный источник силы — не внутренний массив суши, а прибрежный пояс, окружающий Евразию: «Кто контролирует Римленд, тот правит Евразией; кто правит Евразией, тот вершит судьбы мира.» Понятие же «Первая цепь островов» связывают с тихоокеанской стратегией сдерживания США в ранний период холодной войны.
7. «Цифровой шёлковый путь» (Digital Silk Road) был оформлен примерно в 2015 году как технологическая составляющая инициативы «Пояс и путь»; он охватывает телекоммуникации, инфраструктуру данных, системы наблюдения и сети цифровых платежей.
8. Для документального подтверждения практик массовой слежки в Синьцзяне/Восточном Туркестане использованы прежде всего полевые доклады правозащитных организаций (напр., работы Human Rights Watch о практиках алгоритмического наблюдения и сбора данных в регионе). В тексте регион рассматривается и как логистический узел, и как «репетиционная площадка» технологий авторитарного управления.
9. О контртезисе, касающемся хрупкости оси, см. прежде всего анализ Кристофера С. Чиввиса “The Fragile Axis of Upheaval” (Foreign Affairs, 2025). Эта литература ставит под вопрос прочность оси, подчёркивая дефицит доверия, асимметричные зависимости и конфликты интересов внутри четвёрки.
ИСТОЧНИКИ
Beckley, Michael ve Hal Brands. Danger Zone: The Coming Conflict with China. New York: W. W. Norton & Company, 2022. Chivvis, Christopher S. “The Fragile Axis of Upheaval.” Foreign Affairs, 2025.
Kendall-Taylor, Andrea ve Richard Fontaine. “The Axis of Upheaval: How America’s Adversaries Are Uniting to Overturn the Global Order.” Foreign Affairs, Mayıs/Haziran 2024.
Mackinder, Halford J. “The Geographical Pivot of History.” The Geographical Journal 23, no. 4 (1904): 421–437.
Mackinder, Halford J. Democratic Ideals and Reality: A Study in the Politics of Reconstruction. Londra: Constable and Company, 1919.
Spykman, Nicholas J. The Geography of the Peace. New York: Harcourt, Brace and Company, 1944.
Human Rights Watch. Доклады о практиках массовой слежки и алгоритмического наблюдения в Синьцзяне/Восточном Туркестане (напр., “China’s Algorithms of Repression”, 2019).
Примечание: речь лорда Пальмерстона в Палате общин от 1 марта 1848 года является первоисточником соответствующего афоризма (Hansard, парламентские стенограммы).
https://www.5gvirusnews.com/yazarlar/yeni-kuresel-duzen-savasi-ii-h1924.html
Перевод с турецкого оригинала.