Автор: д-р Нурфер Терджан
От оливкового масла к «premium olive oil», от белого батона-франджалы к «artisan sourdough»… Отправляясь на COP31, нам, возможно, стоит сначала поговорить не о климате, а о своей памяти.
Когда-то пели народную песню:
«Не могу я есть на оливковом масле, ой…»
Теперь в той же самой стране мы гоняемся за оливковым маслом.
Но и не всякое оливковое масло теперь годится.
Оно должно быть раннего сбора.
Холодного отжима.
С высоким содержанием полифенолов.
По возможности — от мелкого производителя.
Бутылка должна быть тёмной.
На этикетке должны быть указаны возраст дерева, высота сада над уровнем моря, сорт оливок.
Оливковое масло, когда-то стоявшее на краю стола, теперь занимает почётное место в гурме-лавках.
Этого оказалось мало.
«Защитим оливковые деревья!» — говорим мы.
Возьмём под опеку саженец.
Дадим имя оливковому дереву.
Вырастим оливу в горшке.
Сохраним древние сорта.
Очень хорошо. Конечно, защитим.
Но в голову волей-неволей приходит озорной вопрос:
Когда же мы успели потерять это дерево, что теперь заново находим его с помощью кампаний?
Песня продолжается:
«И ситцевое платье не надену, ой…»
Подойдите сегодня к витрине модного бренда.
Вам может встретиться такая этикетка:
«100% natural cotton».
Если сегмент чуть повыше:
«Organic cotton».
Если подняться ещё выше:
«Handwoven natural textile».
То есть?
Хлопок.
Тот самый хлопок, из которого когда-то шили ситцевые платья.
Но стоит написать на нём несколько английских слов и слегка приглушить свет в магазине, как наш ситец вдруг становится «sustainable luxury».
А ценник, машаллах, длиной с историю цивилизаций.
Значит, дело было не в хлопке.
А в том, какую историю мы рассказали о хлопке.
Вернее, какую историю мы забыли.
ПЕРЕЙДЁМ К ХЛЕБУ…
Когда-то был деревенский хлеб.
Он был на закваске.
Он был плотным.
Он был сытным.
Он долго не черствел.
Одного ломтя порой хватало на целую трапезу.
Потом город вырос, столы изменились.
Деревенский хлеб показался нам грубоватым.
Его кислый запах нам не понравился.
Его темноту мы приписали бедности, а белизну — достатку.
И на стол пришла франджала.
Она была белоснежной.
Мягкой-премягкой.
Аккуратной.
Городской.
Она была почти съедобной формой модернизации.
Пока деревенский хлеб лежал, завёрнутый в полотно, франджала вошла в дом в полиэтиленовом пакете. А мы приняли её за знак отчасти урбанизации, отчасти обогащения, отчасти «приобщения к современности».
«Деревенский хлеб на закваске есть не могу, ой; непременно буду есть франджалу, ой…»
Словно это был потерянный куплет той песни.
Потом прошли годы.
Что-то случилось.
Франджала нам надоела.
Мы начали сомневаться в белой муке.
Открыли для себя долгую ферментацию.
Вспомнили каменную мельницу.
Пустились на поиски старинных сортов пшеницы.
Заговорили о микроорганизмах закваски и о времени ферментации.
И однажды утром мы проснулись, а деревенский хлеб вернулся.
Но назывался он уже не деревенским хлебом: Artisan sourdough bread!
Тесто, которое крестьянин замешивал ночью и оставлял до утра, стало long fermentation.
Мука, смолотая на каменной мельнице, стала stone-ground flour.
Пшеница, доставшаяся от деда, стала ancient grain.
Деревенская печь стала craft bakery.
И хлеб на закваске, который мы вчера бросили ради франджалы, сегодня мы стали покупать, выстаивая очередь перед стильной пекарней.
Хлеб слегка присыпали мукой.
Рядом положили несколько колосьев.
Завернули в крафтовую бумагу.
Внизу написали два слова: Authentic. Artisan.
Цена его выросла.
Уважение к нему вернулось.
Не знаешь, смеяться здесь или задуматься.
Потому что хлеб на самом деле нисколько не изменился.
Изменилось то место, откуда мы на него смотрели.
То, что вчера мы считали хлебом бедности, сегодня стало хлебом избранности.
И, быть может, самая горькая ирония всей истории скрыта здесь: сначала мы бросили деревенский хлеб ради франджалы; потом заново открыли деревенский хлеб под именем «artisan».
Субханаллах…
Оказывается, даже хлебу, чтобы подняться по социальной лестнице, нужно было выучить иностранный язык.
ЧТО С НАМИ СЛУЧИЛОСЬ?
Возможно, это один из важнейших вопросов нашей эпохи.
Потому что модернизация — это не только процесс приобретения нового.
Иногда это процесс обучения стыду за старое.
Человек сначала стыдится собственного стола.
Потом собственной ткани.
Собственной деревни.
Собственное семя, запах, слово, печь, глиняный горшок, деревянная ложка, базар, мастер начинают казаться ему «старыми».
Он ставит на их место новое.
Проходит несколько поколений.
Потом приходит глобальный рынок и заново продаёт ему то, что он бросил.
Но на этот раз под новым именем.
Деревенская жизнь → slow living.
Есть по сезону → seasonal eating.
Покупать на базаре → local sourcing.
Пускать в дело остатки → zero waste.
Чинить старое платье → circular fashion.
Бабушкина закваска → artisan sourdough culture.
Помидор с грядки → farm to table.
Производитель из своего квартала → short supply chain.
Потреблять мало → minimalism.
Довольствоваться малым → sustainable consumption.
И человек смотрит с изумлением: наши бабушки, оказывается, сами того не ведая, были самыми передовыми в мире экспертами по устойчивому развитию!
Просто дипломов у них не было.
И сертификатов тоже.
И ещё они не знали, как то, что они делают, называется по-английски.
Я не предаюсь здесь романтическому восхвалению прошлого.
Не всё старое было хорошим.
Деревенская жизнь не всегда была поэзией.
Была бедность.
Была тяжесть труда.
Было невидимое бремя женщины.
Была низкая производительность.
Были проблемы со здоровьем и гигиеной.
Модернизация дала человеку колоссальные возможности.
Наука, технологии, транспорт, здравоохранение, образование и производственные мощности изменили жизнь миллионов людей.
Дело было не в модернизации.
Дело было в том, чтобы, модернизируясь, выбросить память на свалку.
Потому что развиваться — одно, а стыдиться себя — другое.
ТАК КТО ЖЕ ЛИШИЛ НАС РАЗУМА?
Возможно, страшнее вот что: когда-то мы могли спросить: «Кто лишил нас разума?»
Теперь мы забыли даже задавать этот вопрос.
Потому что величайшее достижение общества потребления — не в том, чтобы сказать человеку, что ему покупать.
А в том, чтобы научить его, чего он должен желать.
Если пойти ещё дальше: оно учит и тому, что считать старым, чего стыдиться,
что принимать за престиж, что видеть здоровым, современным, изысканным, «premium».
Так человек покупает не просто товар.
Он покупает смысл.
Он покупает не бутылку масла; он покупает «здоровый образ жизни».
Он покупает не хлопковую рубашку; он покупает «естественность».
Он покупает не хлеб; он покупает «аутентичность».
Он не просто ночует две ночи в деревенском доме; он покупает «slow life experience».
Пожалуй, самое большое мастерство современной культуры потребления проявляется здесь:
Суметь продать человеку обратно, в виде тоски, то, что он сам оставил.
ВОПРОС О ПЛАНЕ МАРШАЛЛА
Именно здесь перед нами возникает спорный сюжет нашей недавней истории.
В Турции есть утверждение, которое повторяют годами:
Рассказывают, что в период американской помощи и плана Маршалла после Второй мировой войны направление сельскохозяйственных излишков США на новые рынки повлияло и на привычки производства и потребления в Турции; что распространение маргарина и различных растительных масел было одной из частей этого большого преобразования.
Более резкая версия этого рассказа доходит даже до утверждения, будто США, чтобы пристроить имевшиеся у них запасы кукурузы, продвигали в Турции кукурузное масло и маргарин.
Однако в вопросах истории нужно быть осторожнее лозунгов.
Было бы неверно подавать это весьма конкретное утверждение так, будто оно — окончательная и единственная причина, объясняющая всё преобразование. Для этого нужны прямые и веские архивные свидетельства.
Но важна более широкая историческая картина:
После войны между Турцией и США сложились прочные отношения экономической помощи; помощь в рамках плана Маршалла оказала влияние на политику развития Турции, на механизацию её сельского хозяйства и на её экономический выбор.
Следовательно, дело не так просто, как «нам дали это масло, а то заставили забыть».
Подлинный социологический вопрос шире: когда у общества меняется вкус, меняется ли только то, что оно ест?
Нет.
Меняется сельское хозяйство.
Меняется производитель.
Меняется рынок.
Меняется реклама.
Меняются знаки статуса.
Меняется стол.
И в конце концов меняется память.
Потому что столы — самые безмолвные книги истории обществ.
Глядя на то, что ест народ, можно прочесть не только его кухню, но и его экономику, его классовые перемены, его стремление к модернизации и даже то, как он начал смотреть на самого себя.
А ПОТОМ ОДНАЖДЫ УТРОМ МЫ ПРОСНУЛИСЬ СО СЛОВОМ «УСТОЙЧИВОСТЬ»
И вот мы пришли в 2026 год.
Мир говорит об изменении климата.
Говорит об углероде.
Говорит о воде.
Говорит о почве.
Говорит о биоразнообразии.
Говорит о местном производстве.
Говорит о продовольственной безопасности.
Говорит о сельском хозяйстве, устойчивом к изменению климата.
И COP31 вновь вынесет все эти споры на суд мира.
По-моему, именно здесь нам следует задать себе другой вопрос:
Едем ли мы на COP31 только затем, чтобы говорить о своём будущем, или ещё и затем, чтобы вспомнить, что из своего прошлого мы по ошибке выбросили на свалку?
Потому что устойчивость — это не только солнечная панель.
Не электромобиль.
Не углеродный учёт.
Новые технологии, разумеется, незаменимы.
Но устойчивость — это ещё и цивилизационное поведение.
Не выбрасывать хлеб.
Не расходовать воду бездумно.
Есть по сезону.
Не потреблять больше, чем способна вынести земля.
Не дать исчезнуть производителю.
Сберечь семя.
Не ценить дерево лишь по плодам, которые оно даёт.
Передать ремесло следующему поколению, пока не умер последний мастер.
Не выбрасывать ткань, надев её три раза.
Считать стол не только местом потребления, но и местом, где делятся.
Сколько из этого действительно ново?
Возможно, один из вопросов COP31 должен быть именно таким:
Какие истины, известные ему в прошлом, человечество забыло, пытаясь изобрести будущее?
ОЛИВКОВОМУ ДЕРЕВУ ЕСТЬ ЧТО НАМ СКАЗАТЬ
Встаньте перед оливковым деревом.
Оно не спешит.
Не следит за трендами.
Не меняет упаковку каждый сезон.
Не выпускает новую коллекцию.
Не объявляет себя «premium».
Не нуждается в инфлюенсере.
Оно тихо пускает корни под землёй.
Проходит сто лет.
Двести.
Иногда и больше.
Меняются люди.
Меняются границы.
Меняются деньги.
Бренды рождаются, растут, забываются.
Оливковое дерево стоит.
Пожалуй, именно этому устойчивость учит раньше всех книг: жить — значит не беспрестанно обновляться, а знать, что ты должен сберечь.
Такова и закваска.
Её не изобретают заново каждый день.
Кусочек оставляют на следующий день.
Вчерашняя закваска входит в сегодняшний хлеб.
От сегодняшней закваски кусочек остаётся на завтра.
Какая великолепная метафора цивилизации!
Потому что так живёт и культура.
Не неся на спине всё прошлое целиком, а беря от него живую частицу и передавая её завтрашнему дню.
Быть может, цивилизация — именно это.
Не замыкаться в прошлом и не выбрасывать прошлое на свалку.
Строить будущее, взойдя на закваске прошлого.
ЭТО СТАЛО ЦЕННЫМ, ТОЛЬКО КОГДА СТАЛО «ARTISAN»?
Признаемся: иногда, чтобы мы поняли цену вещи, её нужно заново назвать на чужом языке.
Говорим «деревенский хлеб» — обыкновенно.
Говорим «artisan sourdough» — изысканно.
Говорим «ситец» — старо.
Говорим «organic cotton» — роскошно.
Говорим «домашнее» — просто.
Говорим «handcrafted» — особенно.
Говорим «местное» — мелко.
Говорим «local» — современно.
Говорим «пускать в дело остатки» — вынужденность.
Говорим «zero waste» — будущее.
К английским словам у меня здесь претензий нет.
Моя претензия — к утрате чувства собственной ценности, стоящей за словами.
Потому что, если ты сам не можешь определить свою ценность, придут другие и определят её заново за тебя.
Потом упакуют.
Напишут её историю.
Превратят в бренд.
И в один прекрасный день продадут её тебе обратно.
Причём дорого.
ВОЗМОЖНО, СНАЧАЛА НАМ НУЖНО СПАСТИ СВОЮ ПАМЯТЬ
Давайте проводить кампании по посадке оливковых саженцев.
Давайте беречь семена предков.
Давайте сохранять местные сорта пшеницы.
Давайте беречь закваску.
Давайте беречь хлопок, почву, воду.
Давайте поддерживать производителя.
Давайте не дадим исчезнуть мастерам.
Но нам нужно сберечь ещё одно: свою память!
Потому что общество, потерявшее память, теряет не только своё прошлое.
Оно теряет и способность определять цену того, что само производит.
И приходит день, когда оно не может узнать собственный хлеб под чужим словом.
Пока мир на COP31 говорит о будущем климата, пожалуй, один из самых осмысленных вопросов, которые мы можем положить на стол, таков:
Действительно ли, чтобы спасти мир, нам нужно всё изобрести заново?
Или нам нужно ещё и кое-что вспомнить?
Землю.
Оливу.
Пшеницу.
Хлопок.
Закваску.
Время года.
Умеренность.
Умение делиться.
Мастера.
Крестьянина.
Стол.
Возможно, будущее не так далеко впереди, как нам кажется.
Возможно, некоторые ответы, которые мы ищем, давно уже прожиты.
Мы лишь изменили их названия.
Оливковое масло нам не нравилось; когда оно стало «premium extra virgin olive oil», мы бросились за ним.
Ситцем мы пренебрегали; когда он стал «organic cotton», заплатили целое состояние.
Деревенский хлеб мы оставили; франджалу приняли за современность.
Потом отказались от франджалы и бросились за деревенским хлебом; на этот раз он назывался «artisan sourdough».
Пускать в дело остатки мы считали бедностью; когда это стало «zero waste», стали устраивать конференции.
Есть по сезону мы считали вынужденностью; когда это стало «seasonal eating», превратили в философию жизни.
Теперь мы ищем для мира пути устойчивой жизни.
Хорошо.
Давайте искать.
Искать с помощью науки.
Искать с помощью технологий.
Говорить на COP.
Исследовать в университетах.
Разрабатывать новые модели.
Но время от времени давайте оглядываться и на кухню наших бабушек.
Возможно, там не было презентации в PowerPoint.
Не было углеродного сертификата.
Не было ESG-отчёта.
Не было и таблички «Zero Waste».
Но чёрствый хлеб не выбрасывали.
Потому что он был даром свыше.
Несколько кусков, оставшихся на столе, были не просто экономической ценностью.
У них был нравственный смысл.
Возможно, всё дело начинается именно здесь.
Потому что устойчивость — это не только вопрос более эффективного использования ресурсов.
Это новое определение отношений между человеком и вещью, человеком и природой, человеком и дарованным ему благом.
И, возможно, в поисках новых слов, которые спасут мир, мы утратили смысл старых слов.
Изобилие.
Умеренность.
Вверенное на хранение.
Расточительство.
Дарованное благо.
Земля.
Стол.
Это не просто старые слова.
Возможно, это самые современные слова будущего.
Что ж, отправляясь на COP31, давайте считать не только свой углеродный след.
Давайте посмотрим ещё и на след своей памяти.
Откуда мы пришли?
Что мы оставили?
Чем пренебрегли?
Что потеряли?
И что из потерянного мы сегодня заново покупаем под другим названием?
Возможно, настоящий отчёт об устойчивом развитии начнётся здесь.
Потому что дело не только в оливковом масле.
Дело не только в ситце.
Дело не во франджале.
И не в закваске.
Дело в том, какими глазами человек смотрит на собственную ценность.
А теперь спросим снова:
Что с нами случилось?
Кто лишил нас разума?
И что ещё важнее:
Когда мы забыли задавать вопрос «Кто лишил нас разума?»
Субханаллах… Храни нас Господь…
Оказывается, часть того, что мы искали как будущее, была той самой цивилизацией, которую мы когда-то назвали «старой» и выставили за дверь.
И, возможно, теперь нужно не возвращаться в прошлое.
А заново вспомнить, что из прошлого нам следует перенести в будущее.
Потому что будущее не строится подражанием прошлому.
Но и потеряв память, его не построить.
Будущее иногда начинается не с изобретения нового, а с того, что мы заново вспоминаем то, цену чему забыли.
Заметки из синевы Ветреного города.
https://www.5gvirusnews.com/yazarlar/biz-ne-zaman-kendi-soframiza-yabanci-olduk-h1972.html
Перевод с турецкого оригинала.