Не всякое законное право — халяль!
Автор: д-р Нурфер ТЕРДЖАН
Много лет назад Алев Алатлы оставила фразу, которая, однажды запав в сознание, уже не так легко его покидает: «Не всякое законное право — халяль. Главное — чтобы право было отпущено с чистым сердцем, чтобы люди простили друг другу всё, что должны».
Тяжесть этой фразы — не только в первой её половине, но, пожалуй, ещё больше во второй. Ведь дело не только в том, чтобы оказаться правым в суде; дело в том, чтобы суметь прожить жизнь, после которой можно расстаться с людьми во взаимном прощении.
Как же это сказано о сегодняшнем дне…
Закон говорит нам, что мы можем делать; совесть же порой шепчет, чего нам не следует делать, даже если мы имеем на это право. Быть может, один из древнейших вопросов человечества начинается именно здесь: в различии между возможностью сделать и правом сделать.
Что-то может быть допустимо по закону. Может уместиться в мелкий шрифт договора. Может проскользнуть через пробел в регламенте. Может входить в полномочия должности. Человек способен даже придумать доводы, которые выставят его безупречно правым.
Но всего этого недостаточно, чтобы сделанное стало справедливым. Потому что справедливость живёт не только в границах закона. Иногда там, где закон молчит, начинает говорить совесть. В последнее время, кажется, мы больше всего теряем именно это различие. Нам трудно отделить халяль от харама, право от закона, законное от совестного. Более того, мы всё чаще читаем людей не по их поступкам, а по тому, какими они выглядят.
Смотрим на должность.
Смотрим на звание.
Смотрим на одежду.
Смотрим на слова, которые человек употребляет, на его окружение, на ценности, к которым он себя причисляет.
И выносим приговор: «От этого человека зла не будет».
А потом оно приходит.
И рана человека растёт не только от самой несправедливости, но и оттого, что пришла она оттуда, откуда он её совсем не ждал.
«Он честный», — говорите вы.
«Он верующий», — говорите вы.
«Мы хотя бы знаем, что он пять раз в день обращается к своему Господу», — говорите вы.
А потом оказывается, что кибла, к которой обращается человек, и направление, в котором обращена его жизнь, не всегда совпадают. Возможно, это одно из самых горьких прозрений нашего времени.
Потому что поклонение — не свидетельство безупречности человека. Должность — не гарантия нравственности. Образование — не диплом совести. Красиво говорить — не значит быть прекрасным человеком.
Форма не гарантирует сути. Мы же так часто обманывались формой, что, изумляясь снова и снова, остолбенели. И там, где остолбенели, — застыли.
Кажется, у нас уже не осталось сил даже удивиться новой странности. Наше восприятие достигло насыщения. Не успевает пройти потрясение от одной неправды, как приходит другая. Не успеваем мы закрыть в себе счёт одного разочарования, как в дверь стучится новое.
Но настоящая опасность — не только большие события. Большие несправедливости рано или поздно становятся видимыми. Их размеры растут, их жертв становится больше, их голоса звучат громче, и тьма уже не может их скрыть.
А как же малые?
Те, что остаются в комнатах, которых никто не видит?
Те, что тихо отняты у чужого труда?
Те, что выросли на присвоенной чужой идее?
Те, что начинаются с забытого обещания?
Те, что продолжаются бесцеремонной тратой чужого времени?
Те, что длятся, когда берут чужие знания и не называют имени, пользуются доверием, принимают добрую волю за слабость, задерживают причитающееся, принижают труд?
Потому что воровство — это не только кража денег.
Украсть можно и время.
И труд.
И идею.
И репутацию.
И надежду.
И добрую волю.
Иногда можно украсть даже чувство доверия, которое человек копил годами. О большей части этого не составляют протокола.
Не созывают суд.
Нет номера дела.
Это не попадает в газеты.
Но внутри человека запись остаётся. Быть может, и главная общественная проблема начинается здесь: мы привыкли распознавать зло лишь тогда, когда оно велико. Между тем большинство больших несправедливостей не рождаются большими в одно утро.
Сначала всё начинается с того, что попирают малое право.
Порой те, кто сидит в больших креслах высоких кабинетов, не замечают, что осталось под маленькими колёсиками этого кресла. Сначала проезжают по крохотному чужому труду.
Время одного человека…
Право другого…
Достоинство третьего…
«Да что от этого будет?» — говорят.
Потом, по мере того как кресло поднимается, растёт и расстояние между человеком и землёй.
И наступает день, когда начищенные туфли под безупречно отглаженным костюмом, надетым ради самых высоких постов, начинают ступать — на этот раз без малейшего колебания — по тем малым правам, которые когда-то задели колёсики кресла.
Вот здесь и обнаруживается самая опасная сторона того, что принимают за «моё законное право»: человек сначала попирает право, а потом начинает считать правом то, что он попрал.
В первый раз совесть неспокойна.
Во второй человек находит себе оправдание.
В третий — привыкает.
А в четвёртый оборачивается и говорит: «Но я имею на это право».
Пожалуй, это одна из самых опасных фраз нравственного падения. Потому что, пока человек знает, что творит зло, внутри него всё ещё есть суд.
По-настоящему страшиться следует того мгновения, когда он начинает видеть в совершаемой несправедливости право.
Потом меняется и название того, что он делает.
Оно становится выгодой.
Становится профессионализмом.
Становится необходимостью.
Становится полномочием.
Становится нормативным актом.
Становится «Такова жизнь…».
И в конце концов слова совести одно за другим переводятся на язык бюрократии. Вот здесь, быть может, и теряется цивилизация. Потому что цивилизация — это не только возведение больших зданий, учреждений, законов и технологий. Цивилизация — это умение вырастить человека, который научился не протягивать руку к чужому праву и там, где его никто не видит.
Именно поэтому то, что старый мир называл «кул хаккы» — правом, которое один человек имеет перед другим, — понятие необычайной глубины.
Оно выше государства.
Выше суда.
Выше должности.
Выше звания.
Потому что оно снимает с человека все мирские титулы и оставляет его наедине с собственной совестью.
А затем задаёт очень простой вопрос, от которого трудно уйти: «Что на тебе есть такого, что тебе не принадлежит?»
Чьи-то деньги?
Чей-то труд?
Чьё-то время?
Чья-то идея?
Чья-то репутация?
Или доверие, которое тебе когда-то вверили?
Быть может, нашему времени нужно не больше видимости, а немного больше подотчётности. Потому что подлинная нравственность человека — не то, каков он перед толпой. Это решение, которое он принимает в ту минуту, когда думает, что никто не узнает.
И вот здесь слова, сказанные Алев Алатлы много лет назад, снова встают перед нами: «Не всякое законное право — халяль. Главное — чтобы право было отпущено с чистым сердцем, чтобы люди простили друг другу всё, что должны».
Потому что не всё возможное законно по совести.
Не всё полученное заслужено.
Не всё, что мы называем «моим правом», окажется нашим на весах совести.
Иногда человеку не следует протягивать руку, даже если перед ним нет никакой преграды.
Закон может не запрещать.
Договор может позволять.
Должность может давать полномочия.
Никто может не увидеть.
Никто может не потребовать отчёта.
Но если внутри человека всё ещё работают весы, оттуда поднимается куда более древний приговор:
«Ты можешь взять… Но не бери! Потому что это не твоё».
Быть может, именно этому нам сегодня нужно учиться заново: Право — это не только то, что можно взять. Право — это то, что можно нести, получив прощение.
Потому что испросить прощения — не значит лишь сказать: «прости мне всё, что я тебе должен». Это значит жить, стараясь не оставлять после себя ран, которые невозможно простить.
Человек не становится больше оттого, что кресла поднимаются выше. Иногда лишь труднее становится разглядеть тех, кого он раздавил. Быть может, поэтому подлинная мера цивилизации — не в том, как высоко поднялся человек, а в том, сколь долго он сумел идти вверх, не наступив ни на чьё право.
И цивилизация начинается не там, где человек делает всё, что может, а там, где он способен выбрать не делать, имея на это силу.
Заметки из синевы Ветреного города
https://www.5gvirusnews.com/yazarlar/kul-hakki-h1975.html
Перевод с турецкого оригинала.